выйду спозаранку
на своё крыльцо
почешу когтями
грустное лицо
когда ты в телеге трясешься сквозь бор
вдоль рвов ям оврагов и рытвин
не надо задумчиво трогать набор
бритвенн
на остров свободы с сумой на плече
махнуть бы денька на четыре
бродить бы по лавкам портретики че
тыря
когда разливаешь изысканный суп
орде вороватых отступниц
не плачь если не досчитаешься вдруг
супниц
когда закончились пельмени
наш холодильник посерел
покрылся сетью крупных трещин
и медленно сложился внутрь
Все улетели на Багамы
Райком закрыт, мой храбрый друг.
Остаться ночью в магазине
Смешно, приятно и грешно
Слегка обдрочены журналы
Чуть-чуть отпито всё вино
Касторка в брюхе Феофана
Как в пьесе на стене ружье
скончался старый муж у ольги
и нескончаемый поток
мужей и юношей зелёных
ей соболезновать идёт
В одну телегу впрячь не можно
Рака, лебдя и щукана!
Чем толще женщину мы любим,
Тем толще нравимся мы ей.
На электронных сигаретах
Табличка «Не влезай — убьет!»
Летальный аппарат придуман —
По-русски просто — самолет!
играет ветер волосами
оксан пора решать с усами
клевета и враки
рыба не пила
рыба пригубила
капельку мерла
— Живой, живой! — сказал мне Ленин,
Когда потрогал я его.
Из-под матраса клоп заметил,
Что вот идет она, любовь.
Садись сюда вот, хеликоптер,
Прямо ко мне на букву Хэ.
Я по земле хожу по-флотски,
Как макароны я хожу.
всем было скучно но заносят
батут литавры и слона
с батутом и слоном всё ясно
литавры не настроены
ты она и эти
а ещё вон те
вы меня короче
раздражаете
в своем бикини без бретелек
не загораживай зин телек
у анастасии
нету точки джи
я принёс ей точку
вот она держи
когда въебали мне бидоном
я разгадал бином ньютона
сижу вдыхая бесконечность
в душе покой в глазах добро
и бес конечностью щекочет
ребро
хотелось написать про жопу
но рикша мчит меня в козельск
с такою скоростью что ветер
сдувает шапку с головы
все приготовленные бяки
вкусны под соус терияки
забит рукав у василисы
над левой грудью купола
и тут сломалась у кощея
игла
есть у меня четыре лайка
один для тех кого люблю
а остальные чтобы первый
был незаметней остальным
а ты завидовать умеешь
спросил иуда у петра
осёкся пётр и молча начал
хлебать куриную лапшу